![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
a7sharp9В молодые годы и он был изрядным ходоком, поведал он. Двадцать лет назад влез на самую верхушку Энодаке, когда их школу выводили в поход. Энодаке - знаете, где это? А по выходным он, случалось, добирался в поисках грибов до перевала Нанацуяма. В те времена за тропами следили получше, что правда, то правда, а все потому, что учителя в школе заботились о важных вещах. Но образование совсем испортилось, и мой рассказ о том, как изменилась окрестная природа, его даже не удивляет.
- А надо сказать, что при Сайго Такамори вверх да вниз по этим долинам передвигались скорее по рекам, чем по дорогам. Мой отец подтвердит. Он помнит еще, как шоссе не было, а был на этом месте только волок, и у всех деревенских жителей имелись лодки-плоскодонки. Тихое тогда было время. Не то, что теперь - грохочут мимо эти чертовы грузовики на лесозаготовки, без перерыва, что днем, что ночью, носа на улицу не высунешь.
Да и вообще, многое изменилось с той поры. Когда жил Сайго, лица у всех были массивные, скуластые, как ни взглянешь на старое фото - сразу видно. Естественно, и у самого Сайго такое же. Мужчины тогда были основательные; а теперь японцы как на подбор "сумаато" (от английского smart, что в данном случае означало "изящный"). А на деньги взглянуть? Деньги тоже похудели. Когда он был школьником, на сто иен можно было купить обед на всю семью. А теперь что? Банку "Амброзии", да и все. Да и не только здесь, везде та же самая история. Вот англичане, у них какие деньги? Как-как? Фунты? И много ли они стоят?
- Ничего не стоят, - ответил я.
Он мрачно кивал, крякал и вздыхал. А я заказал еще пива.
В конце концов именно хозяину винного магазина пришлось заказать для меня комнату в рёкане в Кавадзуру, вскорости после того, как я справился с седьмой кружкой. В целях чистоты социологического и исторического эксперимента я настоял, чтобы каждая из них перед наполнением была свежеохлажденной.
Рёканом управлял родственник хозяина винной лавки, и тот, справляясь по телефону о комнате, расстарался вовсю, пытаясь как можно яснее донести серьезность моих изысканий.
- Сайго, он приехал изучать Сайго Такамори, - повторял он, как будто это имя должно было открыть для меня пещеру с сокровищами из восточной сказки.
Так и случилось. Меня встретили очень дружелюбно. Более того, когда я спросил бутылку пива, вместе с ней мне подали огромный стакан Кальпис, что немедленно напомнило о любимом кошмаре, который мучает меня с завидной регулярностью. В нем я захожу в бар, заказываю пива и с ужасом понимаю, что все бутылки содержат только Кальпис. Я пытаюсь уйти, но оказывается, что дверь заперта. "Не хочешь - заставим," гадко усмехается жуткого вида бармен, уставляя стойку передо мной все новыми и новыми наполненными стаканами. Просыпаюсь я в холодном поту.
Один остряк любил говорить, что единственным истинно японским изобретением является складной веер, но это не так. Японцы придумали Кальпис. Это напиток, состоящий из молока, сахара, небольшого количества пищевого красителя и молочнокислых бактерий. В Америке он известен под именем "Кальпико", и вот почему: когда рекламное агентство "Дэнцу" опробовало американский рынок, ответом им был обидный хохот, по причине фонетического сходства названия "Кальпис" и "cow piss", коровья моча. Примерно к тому же историческому периоду относится решение рекламного агентства "Дэнцу" организовать для управляющих среднего звена курсы разговорного английского.
Пока я слушал завывания сушильной машины, разразилась жестокая гроза, которая продолжалась до раннего утра. Потоки дождя и удары грома неплохо сочетались с бессонницей, которая не отставала от меня в последние три дня, и с которой я в своих долгих походах смирился так же, как и с мозолями и стиральными машинами. "Хотел бы и я иметь такую голову - подходящую для путешествий," - вздохнул владелец винной лавки, когда я уходил. "Голова - ладно," простонал я, "главное тут - ноги…"
В три утра во дворе намокшая курица жалобно кудахтала, обращаясь к переполненной сточной канаве. Когда я в четыре поднялся в туалет, в фойе мне встретился крепко спящий прямо перед распахнутой дверью, на деревянном полу, мужчина в одном исподнем, как часовой под пологом армейской палатки или же лунатик, которого сморило жарой на полдороге.
Следующим утром, ко времени выхода из Кавадзуру, дождь прекратился, а неистовая жара вернулась, но чем дальше я углублялся в долину реки, тем сильнее между сближающихся берегов налетал ветерок, а подступающие холмы отбрасывали спасительную тень. Джинсы мои так и не высохли, а рубашка, которая просохла отменно, была покрыта свалявшимся пухом, собранным, видимо, с моих носков. Поэтому при первой же возможности я снял с себя кожуру всех этих неприятных предметов одежды и плюхнулся в тихую заводь, глубокую, зеленоватую и счастливо скрытую от забитого грузовиками шоссе. То там, то здесь на воде качались лодки - в основном принадлежавшие прибрежным ресторанам, сидящие в них посетители забрасывали удочки на ямамэ, местный вариант форели (или, как уверяла меня одна из японских кулинарных книг, очень мелкого лосося), который здесь, в более чистых верховьях Гокасэ, встречался еще чаще, чем аю. Когда они отплыли за поворот, я вылез голышом на горячий камень и позволил солнцу себя убаюкать. Проснулся я от резкого звука - по рельсам на противоположной стороне ущелья прошел поезд, всего из двух вагонов, и в обоих из них люди высовывались из окон и радостно махали мне руками.
Ноги мои утверждали, что в течение последних пяти дней им пришлось непрерывно топать по горячим углям, и я провел у реки еще несколько часов - купался, спал и развлекал железнодорожных пассажиров. Однако, выйдя на дорогу, я наддал, и к половине пятого вступил в селение Хинокагэ, где и завалился первым делом в бар на кружку пива. Напротив меня за столиком сидел узколицый мужчина лет шестидесяти, в белой рубахе и рабочей кепке с иероглифом "солнце". Он прожил в Хинокагэ (что в переводе означает "в тени от солнца") всю свою жизнь, и потратил полчаса, пытаясь убедить и меня обосноваться здесь.
- Однажды получилось так, что мне пришлось поехать на заработки в мандариновые рощи в префектуре Оита, - рассказывал он. - Всего два месяца я там провел, но помню, что расплакался, когда грузовик на обратном пути переехал через границу обратно в префектуру Миядзаки, и привез меня домой, в Хинокагэ. Давай, поселяйся тут! Не пожалеешь, точно говорю. И Сайго Такамори сможешь изучать, сколько душе угодно.
- А зарабатывать я чем буду?
- О, это не вопрос. Сюда столько народу съехалось за это время - что с Сикоку, что с островов Внутреннего Моря, - и всем без труда нашлось место. Грибы будешь собирать. Или станешь писать свои истории и отсылать их по почте, а по вечерам приходить сюда и пить со мной сётю.
От него я узнал, что местные жители в названии городка, Хинокагэ, видели благодарность солнцу за ниспосылаемые тепло и свет (кагэ, "тень", является частью идиоматического выражения, означающего "благодаря вам" или "вашими стараниями").
- Какое удовольствие для меня остановиться в городе с таким именем, - сказал я женщине, которая проводила меня в мою комнату в рёкане.
- Какое удовольствие для города, что вы в нем остановились, - ответила она.
<== Раньше *** К оглавлению *** Дальше ==>
- А надо сказать, что при Сайго Такамори вверх да вниз по этим долинам передвигались скорее по рекам, чем по дорогам. Мой отец подтвердит. Он помнит еще, как шоссе не было, а был на этом месте только волок, и у всех деревенских жителей имелись лодки-плоскодонки. Тихое тогда было время. Не то, что теперь - грохочут мимо эти чертовы грузовики на лесозаготовки, без перерыва, что днем, что ночью, носа на улицу не высунешь.
Да и вообще, многое изменилось с той поры. Когда жил Сайго, лица у всех были массивные, скуластые, как ни взглянешь на старое фото - сразу видно. Естественно, и у самого Сайго такое же. Мужчины тогда были основательные; а теперь японцы как на подбор "сумаато" (от английского smart, что в данном случае означало "изящный"). А на деньги взглянуть? Деньги тоже похудели. Когда он был школьником, на сто иен можно было купить обед на всю семью. А теперь что? Банку "Амброзии", да и все. Да и не только здесь, везде та же самая история. Вот англичане, у них какие деньги? Как-как? Фунты? И много ли они стоят?
- Ничего не стоят, - ответил я.
Он мрачно кивал, крякал и вздыхал. А я заказал еще пива.
В конце концов именно хозяину винного магазина пришлось заказать для меня комнату в рёкане в Кавадзуру, вскорости после того, как я справился с седьмой кружкой. В целях чистоты социологического и исторического эксперимента я настоял, чтобы каждая из них перед наполнением была свежеохлажденной.
Рёканом управлял родственник хозяина винной лавки, и тот, справляясь по телефону о комнате, расстарался вовсю, пытаясь как можно яснее донести серьезность моих изысканий.
- Сайго, он приехал изучать Сайго Такамори, - повторял он, как будто это имя должно было открыть для меня пещеру с сокровищами из восточной сказки.
Так и случилось. Меня встретили очень дружелюбно. Более того, когда я спросил бутылку пива, вместе с ней мне подали огромный стакан Кальпис, что немедленно напомнило о любимом кошмаре, который мучает меня с завидной регулярностью. В нем я захожу в бар, заказываю пива и с ужасом понимаю, что все бутылки содержат только Кальпис. Я пытаюсь уйти, но оказывается, что дверь заперта. "Не хочешь - заставим," гадко усмехается жуткого вида бармен, уставляя стойку передо мной все новыми и новыми наполненными стаканами. Просыпаюсь я в холодном поту.
Один остряк любил говорить, что единственным истинно японским изобретением является складной веер, но это не так. Японцы придумали Кальпис. Это напиток, состоящий из молока, сахара, небольшого количества пищевого красителя и молочнокислых бактерий. В Америке он известен под именем "Кальпико", и вот почему: когда рекламное агентство "Дэнцу" опробовало американский рынок, ответом им был обидный хохот, по причине фонетического сходства названия "Кальпис" и "cow piss", коровья моча. Примерно к тому же историческому периоду относится решение рекламного агентства "Дэнцу" организовать для управляющих среднего звена курсы разговорного английского.
Пока я слушал завывания сушильной машины, разразилась жестокая гроза, которая продолжалась до раннего утра. Потоки дождя и удары грома неплохо сочетались с бессонницей, которая не отставала от меня в последние три дня, и с которой я в своих долгих походах смирился так же, как и с мозолями и стиральными машинами. "Хотел бы и я иметь такую голову - подходящую для путешествий," - вздохнул владелец винной лавки, когда я уходил. "Голова - ладно," простонал я, "главное тут - ноги…"
В три утра во дворе намокшая курица жалобно кудахтала, обращаясь к переполненной сточной канаве. Когда я в четыре поднялся в туалет, в фойе мне встретился крепко спящий прямо перед распахнутой дверью, на деревянном полу, мужчина в одном исподнем, как часовой под пологом армейской палатки или же лунатик, которого сморило жарой на полдороге.
Следующим утром, ко времени выхода из Кавадзуру, дождь прекратился, а неистовая жара вернулась, но чем дальше я углублялся в долину реки, тем сильнее между сближающихся берегов налетал ветерок, а подступающие холмы отбрасывали спасительную тень. Джинсы мои так и не высохли, а рубашка, которая просохла отменно, была покрыта свалявшимся пухом, собранным, видимо, с моих носков. Поэтому при первой же возможности я снял с себя кожуру всех этих неприятных предметов одежды и плюхнулся в тихую заводь, глубокую, зеленоватую и счастливо скрытую от забитого грузовиками шоссе. То там, то здесь на воде качались лодки - в основном принадлежавшие прибрежным ресторанам, сидящие в них посетители забрасывали удочки на ямамэ, местный вариант форели (или, как уверяла меня одна из японских кулинарных книг, очень мелкого лосося), который здесь, в более чистых верховьях Гокасэ, встречался еще чаще, чем аю. Когда они отплыли за поворот, я вылез голышом на горячий камень и позволил солнцу себя убаюкать. Проснулся я от резкого звука - по рельсам на противоположной стороне ущелья прошел поезд, всего из двух вагонов, и в обоих из них люди высовывались из окон и радостно махали мне руками.
Ноги мои утверждали, что в течение последних пяти дней им пришлось непрерывно топать по горячим углям, и я провел у реки еще несколько часов - купался, спал и развлекал железнодорожных пассажиров. Однако, выйдя на дорогу, я наддал, и к половине пятого вступил в селение Хинокагэ, где и завалился первым делом в бар на кружку пива. Напротив меня за столиком сидел узколицый мужчина лет шестидесяти, в белой рубахе и рабочей кепке с иероглифом "солнце". Он прожил в Хинокагэ (что в переводе означает "в тени от солнца") всю свою жизнь, и потратил полчаса, пытаясь убедить и меня обосноваться здесь.
- Однажды получилось так, что мне пришлось поехать на заработки в мандариновые рощи в префектуре Оита, - рассказывал он. - Всего два месяца я там провел, но помню, что расплакался, когда грузовик на обратном пути переехал через границу обратно в префектуру Миядзаки, и привез меня домой, в Хинокагэ. Давай, поселяйся тут! Не пожалеешь, точно говорю. И Сайго Такамори сможешь изучать, сколько душе угодно.
- А зарабатывать я чем буду?
- О, это не вопрос. Сюда столько народу съехалось за это время - что с Сикоку, что с островов Внутреннего Моря, - и всем без труда нашлось место. Грибы будешь собирать. Или станешь писать свои истории и отсылать их по почте, а по вечерам приходить сюда и пить со мной сётю.
От него я узнал, что местные жители в названии городка, Хинокагэ, видели благодарность солнцу за ниспосылаемые тепло и свет (кагэ, "тень", является частью идиоматического выражения, означающего "благодаря вам" или "вашими стараниями").
- Какое удовольствие для меня остановиться в городе с таким именем, - сказал я женщине, которая проводила меня в мою комнату в рёкане.
- Какое удовольствие для города, что вы в нем остановились, - ответила она.
<== Раньше *** К оглавлению *** Дальше ==>