![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
a7sharp9В нескольких километрах от деревушки Акадани женщина зазвала меня к себе в дом, чтобы угостить простоквашей, соленьями, арбузом и чаем. Я устроился на татами между четырьмя ее детьми, которые предложили мне посмотреть, как они справляются со школьными заданиями на лето. Старшему сыну, лет двенадцати, нужно было нарисовать карту мира; подошел он к этому очень добросовестно, взяв большой кусок плотного белого картона. Каникулы почти закончились, и карта тоже двигалась к завершению. Великобритания была вычерчена безупречно, и размерами состязалась с Северной Америкой, в то время, как Японию явно неоднократно стирали и перерисовывали (судя по бороздам, оставленным острым карандашом), и с каждым разом она становилась все меньше и меньше. В настоящий момент она как раз сравнялась по площади с островами Силли.
Женщина предложила выстирать мою одежду, но никакой уверенности в том, что она высохнет до вечера, у меня не было, поэтому я, поблагодарив, сказал ей, что добреду уж до Акадани, как есть, и постираю все в рёкане. А, ее муж как раз уехал в Акадани, сообщила она. Он служил в добровольной пожарной команде. Добровольная пожарная команда устраивала ежемесячные учения, после чего их участники напивались до умопомрачения, так что я обязательно встречу его там. Уверенность этого предсказания показалась мне в тот момент странной; возможно, я недостаточно выразил свое удовольствие по поводу поглощения простокваши? Однако женщина оказалась права, потому что единственным местом, где в Акадани можно было выпить после обеда, был бар с караоке, под названием Сики (Времена Года), вниз по лестнице, за тяжелой дверью в конце единственной улочки этого селения. Я спустился по ступенькам, распахнул дверь и оказался в компании двадцати трех весьма оживленных добровольцев-пожарных в серых мундирах, одному из которых не терпелось поупражняться в английском.
- Как зовут? - спрашивал он меня.
- Алан.
- Откуда?
- Токио.
- Сколько лет?
- Четырнадцать.
- Откуда?
- Токио.
- Как зовут?
- Бут.
И так далее; кроме этих трех выражений, по-английски он не знал ни слова.
Спасли меня двое профессиональных пожарных, в синей форме, со щегольскими фуражками, заправленными под ремень на плече - они руководили учениями, а теперь сидели и пили в гордом одиночестве. Три щедро раскрашенные дамы средних лет вышли к посетителям и равномерно распределились между ними. Пожарные спросили меня, какую из них я предпочитаю, а я ответил, что скорее воздержусь. Официантка, более юных лет, присела рядом со мной с двумя стаканами и налила себе пива. Давайте, предложила она, отойдем куда-нибудь, где спокойнее, и выпьем там вдвоем. Не давайте, сказал я, потому что ноги у меня никуда не дойдут; жалкое, конечно, возражение. Я допил свой стакан, попрощался с пожарными и попросил счет. В нем стояло 8 бутылок пива. Я выпил четыре, и три из них купили для меня пожарные. Полагаю, что когда им пришла пора уходить, они заплатили за это пиво еще раз.
Следующим утром, когда я в одиночестве завтракал на кухне, явился худощавый, изящный седовласый мужчина, чтобы передать мне рассказ своего двоюродного деда о встрече с Сайго Такамори на хуторе Миянохара, в трех километрах отсюда; его семья все это время проживала там. Он пришел, когда услышал от пожарного, что в город прибыл исследователь Сайго и расположился в гостинице.
- Моему двоюродному деду было в то время шестнадцать, а может, семнадцать, - говорил он, - и кто-то из сопровождающих Сайго зашел в дом и попросил его помочь нести паланкин. Мошонка у Сайго ужасно опухла, он не мог идти сам. Он сидел и ждал, на территории храма. Мой двоюродный дед донес его до следующего храма, в Сакамото, четыре километра по дороге, где они и остановились на ночь. Сайго хотел заплатить ему за старания, но денег у него не было, и поэтому он отдал ему кисет, сделанный из кроличьей шкурки, в котором он носил табак. После многих недель войны, и скитаний по горам, вверх-вниз, кисет был в таком жалком состоянии, что мой двоюродный дед его выбросил.
Седой человек рассмеялся. Он только что рассказал мне о семейной трагедии.
- Его звали Сакада Бункити. Сака-да Бун-кити, - повторил он, наклоняясь надо мной, пока я царапал в блокноте, чтобы удостовериться, что я выписал правильные иероглифы.
Я покинул Акадани поздним утром, под нависшими тучами, впереди меня ожидал долгий переход, и по сравнению с этим несоответствия между версией Мусянокодзи (где армия из пятисот воинов предыдущим вечером "возглашает радость" по случаю приобретения довольно толстой пачки наличных) и рассказом очевидца (в котором Сайго настолько нуждается в средствах и свободных руках, что вынужден нанимать для переноски подростков из местных деревень и расплачиваться с ними замызганными кисетами) отошли на второй план. Что ж, таковы, значит, причуды военного времени - и официальных биографий.
Судьба двух с половиной тысяч мешков риса более ясна. Две тысячи из них сложили на подводы в Такатио и отправили по дороге на Кумамото, в восьмидесяти пяти километрах к западу, c другой стороны от срединного хребта Кюсю, в надежде внушить преследующим войскам мысль, что Сайго отбросил планы вернуться на родину, в Кагосиму, и решил вместо этого дать последний романтический бой вблизи того самого места, где стрелы его восстания были сломлены четырьмя месяцами раньше. На самом же деле Сайго повернул на юг, в горы Нанацуяма, и здесь я снова вышел на его след - хотя и с отставанием на два дня.
Очень скоро полил дождь. До Миянохара я добрался за полчаса, и зашел осмотреть большой, ухоженный храм, где якобы останавливался Сайго. Это событие запечатлено на памятной доске. Однако главный объект поклонения в храме - огромная сидарэ-дзакура, плакучая вишня, в пятнадцать метров высотой и по меньшей мере двухсотлетняя; саженец, как утверждается, привез из квартала Гион в Киото (район, знаменитый гейшами) девятый настоятель храма. В 1965 году власти префектуры внесли ее в список Особо Охраняемых Предметов; хорошо бы в какой-нибудь подобный список занести самих гейш. А в 1877 году, уже в зрелом возрасте, вишня простирала свои ветви над Сайго и его распухшей мошонкой, то ли внезапно разбогатевшим, то ли нищим, забирающимся в паланкин или же на кое-как сколоченные носилки, где его ожидали пятьсот самураев или шестнадцатилетний мальчишка, слишком разборчивый по части кисетов с табаком.
<== Раньше *** К оглавлению *** Дальше ==>
Женщина предложила выстирать мою одежду, но никакой уверенности в том, что она высохнет до вечера, у меня не было, поэтому я, поблагодарив, сказал ей, что добреду уж до Акадани, как есть, и постираю все в рёкане. А, ее муж как раз уехал в Акадани, сообщила она. Он служил в добровольной пожарной команде. Добровольная пожарная команда устраивала ежемесячные учения, после чего их участники напивались до умопомрачения, так что я обязательно встречу его там. Уверенность этого предсказания показалась мне в тот момент странной; возможно, я недостаточно выразил свое удовольствие по поводу поглощения простокваши? Однако женщина оказалась права, потому что единственным местом, где в Акадани можно было выпить после обеда, был бар с караоке, под названием Сики (Времена Года), вниз по лестнице, за тяжелой дверью в конце единственной улочки этого селения. Я спустился по ступенькам, распахнул дверь и оказался в компании двадцати трех весьма оживленных добровольцев-пожарных в серых мундирах, одному из которых не терпелось поупражняться в английском.
- Как зовут? - спрашивал он меня.
- Алан.
- Откуда?
- Токио.
- Сколько лет?
- Четырнадцать.
- Откуда?
- Токио.
- Как зовут?
- Бут.
И так далее; кроме этих трех выражений, по-английски он не знал ни слова.
Спасли меня двое профессиональных пожарных, в синей форме, со щегольскими фуражками, заправленными под ремень на плече - они руководили учениями, а теперь сидели и пили в гордом одиночестве. Три щедро раскрашенные дамы средних лет вышли к посетителям и равномерно распределились между ними. Пожарные спросили меня, какую из них я предпочитаю, а я ответил, что скорее воздержусь. Официантка, более юных лет, присела рядом со мной с двумя стаканами и налила себе пива. Давайте, предложила она, отойдем куда-нибудь, где спокойнее, и выпьем там вдвоем. Не давайте, сказал я, потому что ноги у меня никуда не дойдут; жалкое, конечно, возражение. Я допил свой стакан, попрощался с пожарными и попросил счет. В нем стояло 8 бутылок пива. Я выпил четыре, и три из них купили для меня пожарные. Полагаю, что когда им пришла пора уходить, они заплатили за это пиво еще раз.
Следующим утром, когда я в одиночестве завтракал на кухне, явился худощавый, изящный седовласый мужчина, чтобы передать мне рассказ своего двоюродного деда о встрече с Сайго Такамори на хуторе Миянохара, в трех километрах отсюда; его семья все это время проживала там. Он пришел, когда услышал от пожарного, что в город прибыл исследователь Сайго и расположился в гостинице.
- Моему двоюродному деду было в то время шестнадцать, а может, семнадцать, - говорил он, - и кто-то из сопровождающих Сайго зашел в дом и попросил его помочь нести паланкин. Мошонка у Сайго ужасно опухла, он не мог идти сам. Он сидел и ждал, на территории храма. Мой двоюродный дед донес его до следующего храма, в Сакамото, четыре километра по дороге, где они и остановились на ночь. Сайго хотел заплатить ему за старания, но денег у него не было, и поэтому он отдал ему кисет, сделанный из кроличьей шкурки, в котором он носил табак. После многих недель войны, и скитаний по горам, вверх-вниз, кисет был в таком жалком состоянии, что мой двоюродный дед его выбросил.
Седой человек рассмеялся. Он только что рассказал мне о семейной трагедии.
- Его звали Сакада Бункити. Сака-да Бун-кити, - повторил он, наклоняясь надо мной, пока я царапал в блокноте, чтобы удостовериться, что я выписал правильные иероглифы.
Я покинул Акадани поздним утром, под нависшими тучами, впереди меня ожидал долгий переход, и по сравнению с этим несоответствия между версией Мусянокодзи (где армия из пятисот воинов предыдущим вечером "возглашает радость" по случаю приобретения довольно толстой пачки наличных) и рассказом очевидца (в котором Сайго настолько нуждается в средствах и свободных руках, что вынужден нанимать для переноски подростков из местных деревень и расплачиваться с ними замызганными кисетами) отошли на второй план. Что ж, таковы, значит, причуды военного времени - и официальных биографий.
Судьба двух с половиной тысяч мешков риса более ясна. Две тысячи из них сложили на подводы в Такатио и отправили по дороге на Кумамото, в восьмидесяти пяти километрах к западу, c другой стороны от срединного хребта Кюсю, в надежде внушить преследующим войскам мысль, что Сайго отбросил планы вернуться на родину, в Кагосиму, и решил вместо этого дать последний романтический бой вблизи того самого места, где стрелы его восстания были сломлены четырьмя месяцами раньше. На самом же деле Сайго повернул на юг, в горы Нанацуяма, и здесь я снова вышел на его след - хотя и с отставанием на два дня.
Очень скоро полил дождь. До Миянохара я добрался за полчаса, и зашел осмотреть большой, ухоженный храм, где якобы останавливался Сайго. Это событие запечатлено на памятной доске. Однако главный объект поклонения в храме - огромная сидарэ-дзакура, плакучая вишня, в пятнадцать метров высотой и по меньшей мере двухсотлетняя; саженец, как утверждается, привез из квартала Гион в Киото (район, знаменитый гейшами) девятый настоятель храма. В 1965 году власти префектуры внесли ее в список Особо Охраняемых Предметов; хорошо бы в какой-нибудь подобный список занести самих гейш. А в 1877 году, уже в зрелом возрасте, вишня простирала свои ветви над Сайго и его распухшей мошонкой, то ли внезапно разбогатевшим, то ли нищим, забирающимся в паланкин или же на кое-как сколоченные носилки, где его ожидали пятьсот самураев или шестнадцатилетний мальчишка, слишком разборчивый по части кисетов с табаком.
<== Раньше *** К оглавлению *** Дальше ==>